Ал. Разумихин. Последнее свидетельство




Судьба... Череда лет, удивляющая своей изломанностью. В немалой мере она определялась происхождением писателя, причудливыми зигзагами общественной жизни и еще средой, с ее часто излишне значимыми окололитературными недоразумениями. Но отдадим должное: к немалым испытаниям, выпадавшим на его долю, Овалов относился всегда мужественно - переносил их достойно.
Творческая биография Льва Овалова началась на страницах журнала "Октябрь" повестью "Болтовня". Дебюту молодого автора сопутствовал успех.
"Заслуга Овалова в том, что у него рабочий становится подлинным, органическим героем литературы и что в образе Морозова ему удалось избежать как "железобетонного" схематизма, так и мелкобуржуазного подсюсюкивания перед рабочим", - решительно заявлял журнал "На литературном посту", объявляя "Болтовню" "крупным событием во всей пролетарской литературе".
"На примере Морозова вы чувствуете, как новое, социалистическое прет из всех щелей, преодолевает, выкидывает вон все старое, мелкособственническое и как оно формирует нового рабочего, нового классового человека", - раздавалось из другого литературного лагеря со страниц журнала "Литература и искусство", обнаруживая даже во взаимном острополемическом обмене мнениями точку сближения противоборствующих групп.
"Браво, дружище Морозов! - приветствовал повесть Александр Бек. - Пусть горит твой дневник! Это сгорает вчерашний Морозов, и в огне встают контуры нового Морозова.
Это сгорает человек болтовни и вырастает человек революционного дела".
В чем-то интерес к произведению начинающего автора, созданному под сильным влиянием Р.Роллана ("Кола Брюньон"), безусловно был продиктован развертывавшейся литературной борьбой вокруг вопроса о классике. Позицию же тогдашних блюстителей пролетарской чистоты, на роль которых претендовали рапповцы, скорее определяло совершенно отчетливое стремление приветствовать одного из новых писателей, из рабочих и крестьян, входивших в литературу. Ревниво превознося автора "Болтовни", они пестовали молодого художника-пролетария, вчерашнего литкружковца. Понять рапповцев можно. Но одна деталь все же требует уточнения. Литкружковцем Лев Овалов действительно до недавнего времени был. А вот пролетарием...
Из ближайших родственников писателя упомянем двух его прадедов: профессора С. И. Баршева - по отцовской ветви и профессора А. Я. Кожевникова - по линии материнской. Первый в семидесятые годы прошлого столетия был деканом юридического факультета, а затем ректором Московского университета. С именем второго связано формирование невропатологии как самостоятельной дисциплины в отечественной медицинской науке. Среди отдаленных предков со стороны матери - русский мыслитель начала XVIII века, проповедовавший нравственное подвижничество, Д.Е.Тверитинов. В "Энциклопедическом словаре" Ф.Брокгауза и И.А.Ефрона можно найти имена восьми человек, представителей генеалогического древа дворянского рода, из которого вышел молодой пролетарский писатель Л.Овалов.
Ему было девять лет, когда в 1914 году погиб на фронте отец - С. В. Шаповалов. Мать, выпускница медицинского факультета Московского университета, С.Н.Тверитинова-Шаповалова осталась с двумя сыновьями на руках. Жить продолжали в Москве у родственников. В 18-м году голод заставил их покинуть столицу. Приютило коренных москвичей село Успенское Орловской губернии. По осени братья отправились учиться в сельскую школу. Там же стала учительствовать и Софья Николаевна - знание французского и немецкого языков разрешило проблему, на какие средства содержать семью.
Уроки в сельской школе второй ступени не шли ни в какое сравнение с занятиями в московской 7-й гимназии. Но были еще и другие уроки - уроки классовой борьбы, разворачивающейся в деревне. В 1919 году, незадолго до прихода деникинцев, волостной комитет партии доверяет сыну учительницы, как самому грамотному, создать комсомольскую ячейку. Смельчаков не много, всего восемь человек. Партийцы рекомендуют Леву Шаповалова руководителем местной молодежи. Их ячейка в Успенском - одна из первых на Орловщине. Происходящее в округе и по всей стране захватывало ребят, пробуждая в них политическое сознание. Газеты и брошюры с выступлениями Ленина. Участие в решении продовольственного вопроса. Образование комбедов. Борьба с кулаками.
То была эпоха, когда становились коммунистами раньше, чем становились взрослыми. Летом двадцатого Лев Шаповалов принят в партию. Ему уже пятнадцать лет. Меньше чем через год молодой коммунист избран секретарем Малоархангельского уездного комитета РКСМ. Еще через два - комсомол направляет его учиться в Москву. Жизнь с ускорением. Занятия общественными науками в Московском университете удается чередовать с работой заведующего библиотекой в клубе грузчиков и посещением литературного кружка "Антенна" при Хамовническом райкоме партии. Насыщенные делами дни и ночи.
Годы учебы, раздумий о будущем, поисков себя, первых попыток сближения с миром литературы. От появления Шаповалова в столице до выхода "Болтовни" всего шесть лет. Дорога к прозе самая обыкновенная и традиционная - через газету. Сначала "Рабочая Москва" (ныне "Московская правда"), потом "Крестьянская газета". Именно на газетной полосе в эту пору рождается псевдоним будущего писателя.
Организаторские навыки, опыт партийной работы (довелось к тому времени год поработать инструктором печати в Московском областном комитете партии), наконец, хорошее перо, как говорится меж профессиональными журналистами, обернулись назначением Л.Овалова редактором журнала "Селькор". Новоявленному редактору всесоюзного журнала 23 года. Преисполненный честолюбивыми настроениями, он садится писать повесть. "Болтовня", что называется, в одночасье превращает Овалова-журналиста в писателя Льва Овалова.
Повесть о рабочем-печатнике, написанная кружковцем РАПП, выступавшей под творческими лозунгами большевизации пролетарской литературы и укрепления ее рабочего ядра, оказалась для рапповцев как нельзя более своевременной и нужной. Получилось так, что не Овалов выбрал РАПП, а РАПП выбрала его. Идея, выдвинутая вождями ассоциации, о необходимости "большевистского рабочего ядра художественных произведений, воспроизводящих образ рабочего-большевика, переделывающего мир", требовала конкретного подтверждения. И Лев Овалов был объявлен рабочим, пришедшим в литературу.
Впрочем, боевая позиция рапповцев, декларирующих "ясную, твердую, строго выдержанную коммунистическую линию в художественной литературе", в свою очередь, тоже не могла не привлечь писателя-коммуниста Овалова. Окончательное их сближение происходит к началу 30-го года. В Москве создается литературно-художественный и культурно-бытовой массовый журнал пролетарских писателей "Рост" - одна из трибун, с которой рапповцы будут отстаивать свою художественную платформу в дискуссиях 30-го года. Л.Овалов получает приглашение стать заместителем ответственного (главного) редактора. Во главе журнала В. Киршон. Правда, ответредактор появляется в редакции не часто, и фактически руководство журналом осуществляет Л.Овалов.
Активное содействие культурному подъему широких масс сочетается на страницах журнала с жесткой непримиримостью к тем, кто, по мнению рапповцев, вредит и тормозит социалистическое строительство. В публикуемых материалах четко прослеживается характер РАПП, которая считает, что действовать залпами критических окриков - значит, руководить литературой по-пролетарски. Из номера в номер под рубрикой "Справочник "Роста" журнал пытается, как мы бы сегодня сказали, формировать общественное мнение, предлагая читателям своеобразное руководство действий.
Год работы в "Росте" для Овалова - плодотворная, поучительная школа острой литературной борьбы, основанной на искренних убеждениях и заблуждениях. По размышлении над формами, методами, приемами работы РАПП Лев Овалов покидает "Рост" и переходит в "Комсомольскую правду". В 1931 году Л.Овалов и другие сотрудники литературного отдела газеты, которые солидаризировались с панферовской группой при журнале "Октябрь", начинают полемику с РАПП, обвиняя ее руководителей в зазнайстве, в забвении интересов и запросов молодежи. Позиция "Комсомольской правды" поддержана "Правдой".
Активное участие в литературных баталиях, серьезная редакторская работа (после "Комсомолки" он главный редактор журнала "Вокруг света", а потом "Молодой гвардии") безусловно отнимали много времени. И тем не менее 30-е годы в творчестве Овалова - это два романа и две повести, несколько сборников очерков и рассказов. Наибольший резонанс имел роман "Ловцы сомнений" (1931). Но критика его была суровой. Роман, на который пала тень "Бесов" Ф.М.Достоевского, был признан творческой неудачей автора. Из написанного в те годы позже переиздавалась лишь повесть "Утренняя смена", увидевшая свет в 1937 году (первоначальное название "Зина Демина").
Замысел ее родился в творческой командировке на один из флагманов советской промышленности - Уральский завод тяжелого машиностроения имени Орджоникидзе. Знакомство с рабочими "Уралмаша" открыло писателю новую, доселе незнакомую ему жизнь молодых строителей Страны Советов, и... пребывание в Свердловске растянулось на весь 1935 год. Заводу от роду два года. Стройка, по сути, продолжается, и называть его гигантом еще рано. Первые корпуса цехов стоят в лесу. В окна школы заводского поселка порой залетают тетерева.
Герои "Утренней смены" - молодые уралмашевцы, - скажем прямо, списаны с натуры. Повесть может показаться довольно наивной. Впрочем, она такая и есть. Это потому, что, во-первых, наивными, в нашем сегодняшнем восприятии, были те, портреты с которых писал молодой автор. Еще недавно малограмотные парни и девушки из глухих деревень, большинство из которых появились на заводе, когда здесь еще корчевали пни. Иные до того не видели и поезда, начинали уборщицами и чернорабочими, лишь тут впервые от товарищей узнавали, где расположен какой-нибудь Липецк или Таганрог, с невероятной жадностью тянулись к знаниям, упрямо требуя в библиотеке "всего Толстого".
Во-вторых, не менее наивен, смею думать, в эту пору и сам Овалов. Казалось бы, тридцать лет! Только видится, что из всего многообразия жизни для него пока привычней и ближе одно - "держать удары" в теоретических спорах о литературе. А тут реальная жизнь. На нее одного года мало. Я потому еще говорю о наивности молодого писателя, что подтверждение ее нахожу в самой повести.
Один из главных персонажей "Утренней смены" - молодой китайский интеллигент Чжоу. Его прототипом Овалову послужил Чан Чинго, сын Чан Кайши, порвавший было со своим отцом и уехавший из Китая в Советский Союз. Здесь он учился, потом стал работать на "Уралмаше". Год, что Овалов провел в Свердловске, он жил в одной с Чан Чинго коммунальной квартире. В повести Чжоу стойкий революционер, возвращающийся в Китай бороться за освобождение своей родины. В жизни было не так. Чан Чинго действительно вернулся в Китай и... быстро нашел общий язык со своим отцом. После смерти Чан Кайши по настоящее время он является президентом Тайваня. Известно, что в повести Зина Демина, ставшая женой Чжоу, решает не ехать вместе с ним в Китай, не покидает Родину. Но мало кто знает, что супруга нынешнего президента Тайваня в прошлом советская гражданка. Эти литературные превращения можно объяснить стремлением писателя к идеализации своих героев. Но можно и расценить как авторскую наивность. Второе, представляется, все же ближе к истине.
Ладно, быть наивным в тридцать лет, пожалуй, не велик грех. Но каково слышать, что ты не знаешь жизни, на исходе шестого десятка лет? А ведь было и такое. Шел 1962 год. В Кремле проводилось совещание по Нечерноземью. В зале в кресло рядом с Оваловым села женщина. Строгий костюм со значком депутата Верховного Совета СССР. Властное выражение лица. До открытия совещания оставалось немного времени - заговорили. Узнав, что он писатель, соседка сердито-снисходительно, как показалось Овалову, изрекла: "Жизни-то вы не знаете. Сидите здесь, в Москве, никуда не ездите..." Сказанное задело Овалова за живое. Почему, об этом чуть позже. Он ответил: "Я к вам приеду". Женщина вскинула брови, его слова показались ей забавными. Представилась: "Алексеева. Анна Андреевна. Секретарь Дорогобужского райкома партии".
Через месяц Овалов переступил порог райкома, возглавляемого Алексеевой. Впрочем, переступать порог пришлось не один раз. Времени для писателя у секретаря райкома не находилось. На пятый день Овалов разозлился. Перехватив Анну Андреевну на пути к машине, которая вновь должна была куда-то ее увозить, он только и сказал: "Уезжаю". Та на минуту задержалась, что-то прикинула: "Послезавтра воскресенье, у меня дома, утром", - хлопнула дверцей "газика" и укатила.
Что случилось в то воскресенье с Анной Андреевной - объяснить не берусь. С утра и глубоко за полночь длилась ее исповедь. Обыкновенная русская женщина, прошедшая нелегкий путь от рядового агронома до первого секретаря райкома, не раз, бывало, битая мужем, без утайки поведала о своей женской доле, о счастье и несчастьях, сопровождавших ее житье-бытье.
Роман Льва Овалова "История одной судьбы", увидевший свет в том же году, и сейчас звучит, я бы сказал, актуально. Роман таков, что вполне заслуживает определения "документальный", что, однако, не лишает его притягательности. "Историю одной судьбы" можно и нужно рассматривать как своеобразный документ эпохи, запечатлевший становление нового типа женщины. В романе находишь истоки социальных проблем, дошедших до наших дней. Детально выписанный портрет деловой женщины-руководителя шестидесятых годов заставляет задуматься над изменениями, какие происходили и происходят с нашей эмансипированной современницей.
Овалова не назовешь моралистом. Но он всегда предпочитал писать о жизни нравственной и истинной. Читая его, отмечаешь: даже горестное и драматическое не вызывает у него разочарованности в жизни. Среди качеств, характеризующих Льва Овалова как человека и как писателя, я прежде всего выделил бы отзывчивость. Полагаю, именно ею вызвано появление романа "История одной судьбы", а позже повестей "Помни обо мне" (1966) и "Январские ночи" (1972). Прозаический триптих произведений, в центре которых женский образ, не задумывался специально. Он свидетельство того, что писатель умеет понять сложную натуру женщины, не преувеличивая загадочность ее логики и характера.
История Тани из "Помни обо мне" тоже фактически документальна. Основой повести послужили материалы судебного процесса, раскрывающие деятельность скрытников, таинственной и фанатичной секты религиозного подполья, и... долгий, многодневный рассказ одной из жертв сектантов, девушки, которая из своих двадцати трех лет четыре года провела в тайниках фанатиков.
Религия сегодня... Как же неглубоки наши представления, когда речь заходит о причинах и мотивах обращения к ней, о власти, распространяемой ею на духовный мир людей, о таинстве, именуемом верой, вызывающем преломление мировоззрения человека. Замышляя повесть о драме изломанной души, автор действовал сообразно с законом нравственности, возлагающим на писателя ответственность за каждую душу человеческую. Случившееся с героиней повести воспринимается Оваловым как специфичная трагедия человеческого разума и тяжелая рана души. И такое авторское видение представляется мне глубоко социальным.
На судебном процессе по делу сектантов Льва Овалова заинтересовала одна из девушек, Рита Т., свидетельские показания которой вызывали желание познакомиться с ней. Тогда и созрел план будущей повести. Но Овалов не сел за рабочий стол. Оказалось, что у Риты отсутствуют какие бы то ни было документы. Подключив писательские связи, Овалов берется помогать: письма, запросы, ходатайства, рекомендации... Недели три, пока все утряслось, Рита живет в доме у Овалова. Без расспросов не обошлось. Но куда больше времени уходило на то, чтобы определить дальнейшую судьбу девушки. Не буду интриговать читателя, скажу, что сейчас Рита Т. живет и работает в родных краях, вышла замуж; по сей день продолжается их переписка: героини повести и писателя.
Можно ли эти факты счесть собственно деятельностью на поприще литературы? Естественные поступки порядочного человека. По-человечески отнесся, не отстранился, помог, не забыл. Что особенного? Ничего. Отзывчивость - черта привлекательная, но не настолько уникальная, чтобы упоминать о ней с безмерной пылкостью. Но вернемся к нашему повествованию.
Среди побудительных причин написать "Январские ночи" - советы друзей-литераторов. Причем одним из доводов служило то, что Овалову доводилось встречать, точнее, четыре раза видеть Р.С.Землячку. Рассказом об этих встречах писатель впоследствии завершит повесть о профессиональной революционерке, входившей в когорту верных ленинцев. Рассказ этот краток. Мимолетны, собственно, были и сами встречи. Строить на них сюжет повести - занятие безнадежное. Предстояло закопаться в архивы. "Каждый человек является носителем каких-то идей, правильнее даже - какой-то одной идеи, определяющей его жизненное кредо, и вот интерес к такой идее, созвучность твоему собственному мироощущению - гораздо большее основание к изучению чужой жизни, чем просто обычное знакомство".
Прежде чем объяснить, какую я нахожу связь между интересом к идее и ранее выделенной отзывчивостью, сделаю небольшое отступление. Из него заодно читателю станет ясно, почему в свое время безобидная реплика, брошенная секретарем райкома партии А. А. Алексеевой, так задела писателя. Сюжет жизни Овалова окажется непроясненным без нескольких колоритных произведений, жанр которых при всей своей популярности и демократичности порой именно из-за популярности и демократичности в чести не у всех. Речь идет о детективах.
Что ни говори, редкий из нас, положа руку на сердце, может сказать: о майоре Пронине слыхом не слыхивал, продолжений "Медной пуговицы" в номерах "Огонька" не ждал и вообще детективов Льва Овалова не читал. Для тех, кто слышал, ждал, читал, сообщу: первые детективные страницы писались в пору, когда Овалов возглавлял журнал "Вокруг света". Мечтая придать публикациям молодежного ежемесячника жанровое и тематическое многообразие, Овалов обращается к писателям, сотрудничающим с журналом, с неожиданным предложением: "Напишите для нас о политической разведке..." Желающих не находилось, пока кто-то не ответил: "Попробуй сам напиши". Так еще раз подтвердилось: инициатива наказуема. Лев Овалов взялся за детектив.
Рассказ "Синие мечи" увидит свет через несколько месяцев в одном из номеров "Вокруг света" и станет началом будущей книги "Приключения майора Пронина" (1941). Работа над ней шла успешно. Характер героя сложился сам собой, стоило автору как-то задуматься над вопросом: что было бы с небезызвестным Обломовым, доведись ему жить в наше время и работать в госбезопасности. В 1940 году рукопись была завершена и предложена в журнал "Знамя". Там повесть одобрили. Параллельно ее начали готовить к выпуску в Воениздате. Овалов уже читал журнальную верстку, когда, как в таких случаях говорят, у кого-то где-то сложилось мнение: это печатать нельзя. Приключения майора Пронина начались, и в журнале и в издательстве наборы повести были рассыпаны.
Прошел почти год. Все это время главный редактор "Знамени" В. В. Вишневский как только мог и где только мог боролся за произведение Льва Овалова. История умалчивает о том, каким образом верстка повести однажды легла на стол В.М.Молотова. Но та же самая история свидетельствует: Молотов рукопись прочел. И вот в один из дней у Овалова дома... зазвенел телефон. Разговор с помощником Молотова был для писателя полнейшей неожиданностью.
- Вашу повесть прочитал Вячеслав Михайлович и удивлен, почему ее не печатают.
- Могу ли я об этом мнении сообщить в редакции?
- Все всем уже известно. Вам позвонят.
В четвертой, апрельской, за 1941 год книжке "Знамени" появились "Рассказы майора Пронина", Чуть позже "Огонек" напечатает продолжение - "Голубой ангел". В мае повесть вышла уже книгой. А еще через месяц гражданин Шаповалов Лев Сергеевич арестован - началась "пятнадцатилетняя пауза" в творчестве писателя.
В 1956 году он был полностью реабилитирован, восстановлен в партии и смог вернуться в Москву. Три года по возвращении Лев Овалов работает только в детективном жанре. Несколько раз переиздаются "Приключения майора Пронина". Со страниц журнала "Юность" к читателю сходит новая повесть "Букет алых роз" (1957). Через год журнальный вариант "Букета алых роз" станет книгой.
Шумный успех сопровождает "огоньковскую" публикацию повести "Медная пуговица" (1958). Встречи с книгой читателю суждено будет дожидаться двадцать три года. Одно слово - приключения!
Позже выйдет еще один оваловский детектив - "Секретное оружие" (1962). С книгой... ничего не произойдет. Сложный и удивительный все же этот механизм: у кого-то где-то определенное мнение. Мнение определенное, а все остальное такое неопределенное.
Знаю немало людей, для кого чтение детективов связано с желанием "переключиться": от усталости, от головной боли, от дневных забот и волнений. Тема психология чтения и жанр еще ждет своего исследователя. Я хочу обратить внимание на другое. Период обращения Овалова к жанру детектива связан со временем, когда он, полагаю, после полутора десятков лет, способных даже человека сильного сломать, исковеркать, переживал тяжкое душевное смятение. Детективы - уже не чтение, а их написание - дали Овалову возможность отдохнуть, прийти в себя, вернуться к профессиональной работе литератора.
Плох или хорош покажется сегодня майор Пронин? Одно несомненно: Овалов менее всего был озабочен вопросами сюжета, занимательности, замысловатой интриги. Его героем руководят мировоззрение, партийная принадлежность, верность идеалам. Мне хочется согласиться с самим писателем, который свои произведения считает написанными "условно говоря, в приключенческом жанре". Куда вернее, следуя сегодняшней классификации, определять эти повести как "нравственные". Хотя почему только сегодняшней? Здесь уместно привести суждение В. Б. Шкловского, высказанное им давным-давно в статье, посвященной "Рассказам о майоре Пронине":
"Советский детектив у нас долго не удавался потому, что люди, которые хотели его создать, шли по пути Конан Доила. Они копировали занимательность сюжета. Между тем можно идти по линии Вольтера и еще больше - по линии Пушкина. Надо было внести в произведение моральный элемент... Л.Овалов напечатал повесть "Рассказы майора Пронина". Ему удалось создать образ терпеливого, смелого, изобретательного майора государственной безопасности Ивана Николаевича Пронина... Жанр создается у нас на глазах".
На этом небольшое отступление и закончу. Случаются жизненные интриги, одно знакомство с которыми позволяет в одном частном лице увидеть острый и контрастный портрет эпохи. Считается, что время все ставит на свои места. Согласимся о этим и продолжим.
"Двадцатые годы" (1982) Л.Овалова - о событиях, ставших сегодня историей, и о людях, эту самую историю создававших. Автобиографичность романа, замечу, очевидна. Лично пережитое ощущается в каждой строке. Собственно, для кого история, для кого просто дни собственной жизни.
Память - изумительный фотограф. Способный в деталях воспроизвести, сохранить некогда виденное, но, казалось бы, давно забытое. Вдруг, будто на пожелтевших от времени снимках, оно довольно отчетливо всплывает в сознании. То в цвете, то черно-белым изображением.
Стоп-кадр. Обычный пассажирский вагон первых революционных лет: грязный, нетопленый, прокуренный и до отказа забитый пассажирами. Кого только тут нет! Солдаты, бегущие с фронта, крестьяне, путешествующие и по личным и по мирским делам, командированные всех родов, спекулянты и мешочники, штатские в офицерских шинелях и офицеры в штатских пальто. Нигде не пройти, все загорожено: кругом люди, приткнувшиеся друг к другу, тюки, мешки, корзины.
Другой кадр. Хрупкая женщина в поношенной черной жакетке и черной шляпке. Крупным планом печальные и тревожные глаза, полные таких же печальных и тревожных раздумий, - глаза матери, наедине со своими бедами, горестями и сомнениями.
Еще кадр. Уютное крыльцо сельской школы - шесть ступенек, аудитория на восемнадцать человек. На крыльце подростки. Старшим едва по семнадцать. Младшему не сравнялось и тринадцати лет. Поколение родившихся в первые годы XX века. Наивные мечтатели и фантазеры. Будущие отцы, отцы детей, родившихся в 20-е годы. Сидят на школьных приступочках и мечтают, как будут жить при коммунизме.
И в своеобразной документальной хронике, и в материнских глазах, и в мальчишеских спорах читается стремление автора понять причины и следствия, понять: как и чем жили эти люди на свете; для чего и почему жили именно так; что помнили и всю жизнь несли они в душе; как время и обстоятельства меняли их, а они изменяли время или же сникали, подчинялись обстоятельствам, продиктованным временем.
Нет, это не модное "ретро", тем более не ностальгическое раздражение "седого идеалиста", вспоминающего старые добрые времена. Автор сознает, что без ясного понимания прошлого не разобраться, какими последствиями обернулись дни вчерашние. И писатель ищет в них горькую правду. Понятно, что в героической, но и драматической эпохе он обнаруживает и духовное и материальное, и действительное и мнимое, и искреннее и ложное. Привычная романтика, вбирающая в себя лишь легендарное и героическое, обманчива. Прежде всего потому, что Следует от общего к желаемым частностям. Л.Овалов - сознательно идущий от реального состояния насыщенных острейшими противоречиями исторических дней - движется от конкретных частностей к общему. Это позволяет ему уберечься от привычного и наносного, пропустить через свои ощущения, впечатления, симпатии реальные факты, собственный опыт и опыт истории, суждения времени, судьбы людей.
"Вагон мотало из стороны в сторону, словно двигался он не по рельсам, а прыгал с ухаба на ухаб, впрочем, все сейчас так двигалось в жизни, весь поезд мотался из стороны в сторону, всю Россию мотало с ухаба на ухаб". Эти начальные строки романа - некая точка отсчета, с какой писатель начинает повествование-размышление о судьбе тринадцатилетнего подростка, вместе с матерью из Москвы заброшенного голодом в неведомое им село Успенское. Худенький мальчик в сером драповом пальтишке и нахлобученной на глаза гимназической фуражке, Славушка, начитавшись исторических романов, мечтает стать "добрым Наполеоном". Это вчера. А сегодня - товарищ Ознобишин, юный коммунист, освобождается от мещанской романтики. Обыкновенная история тех дней, когда "способности каждого человека проявлялись с необыкновенной силой, и время брало от каждого все, что тот мог дать". Дней, насыщенных, острых, наполненных мыслями, чувствами, поступками.
Здесь и первые уроки политграмоты, оставляющие в душе неизгладимый след: сельская сходка с речами, обращенными ко всем и ни к кому в отдельности; мужики, занятые капитальным делом - поделить землю так, чтобы заграбастать побольше; среди них Устинов - состоятельный и хитрый мужичок, который "деликатненько лезет к власти", и вдова-солдатка Матрена Сафонова, мать троих ребятишек, сначала лишенная мужиками земельного надела, потом жестоко ими битая за все же полученную землю; политик районного масштаба Быстров, олицетворение справедливости в этой стихии мелких собственников, думающий, что он-то и есть Советская власть, ведь он отдал все для ее укрепления.
Тут и политический доклад Славы на первой в жизни конференции молодежи. И клятва на заре "не забывать и не изменять, быть верным одной цели, быть лучше себя, лучше самого себя, всегда быть лучше самого себя!". И внутренняя потребность с пользою потратить каждый день и час, дающая ощущение своей сопричастности с историей.
Но сколько неожиданного, даже скрыто-полемичного к устоявшимся в нашем сознании представлениям о типичном вожаке-комсомольце легендарных 20-х годов открывается в характере Славы Ознобишина. Чего стоит хотя бы сцена, когда он сам, без вызова, приходит в ЧК:
"Слава вытащил наган из кармана и положил перед Семиным.
- Вот... возьми его у меня.
- То есть как это возьми? - удивился Семин. - Ответственный работник не может в наше время обойтись без оружия.
- Уж как-нибудь обойдусь, - настойчиво повторил Слава. - Все равно я не умею стрелять".
Согласитесь, в нашем видении той поры организатор комсомольских ячеек на селе, где полным-полно злобствующих кулаков и недобитых бандитов, иначе как с оружием и не мыслится. Невольно в памяти встает братишка Корчагин со своим неразлучным спутником-револьвером. Знакомство с Ознобишиным подводит к мысли о том, что сильный и запоминающийся образ героя Н.Островского затмил для нас на какое-то время иные возможные и реально существовавшие тогда характеры. Затмил, а значит, в чем-то и обеднил наше представление о времени и людях эпохи.
Ознобишин, шестнадцатилетний коммунист, дорог Овалову не только в сценах, вроде той, где Слава мужественно сдерживает одичавшую толпу у амбара с зерном. В нарушение имеющегося стереотипа Лев Овалов не боится показать комсомольского вожака и в моменты, никоим образом не героические.
...Слава проходит партийную чистку:
"- А кто ваши родители?"
И погибший еще в четырнадцатом году на германском фронте отец, и учительствующая на селе мать - педагоги. Значит, интеллигенты. И сам Слава, следовательно, тоже интеллигент. Не лучший, право сказать, вариант по тем временам.
"- Ладно, - сказал Неклюдов. - А вот достаточно ли вы подготовлены руководить нашею молодежью?"
Нет, претензий к Ознобишину вроде бы и нет. Но молод, к тому же из интеллигентов. И представитель губкома предлагает: "Переведем в кандидаты, пусть поучится, а дальше посмотрим".
"Неклюдов повернулся к Ознобишину:
- А что скажешь сам?
Однако спрашивать Славу было излишне. Он стоял, вдавившись спиной в стену, и плакал. Нет, не вздыхал, не всхлипывал, а плакал..."
В лице Ознобишина литература приобрела героя, являющего высокие примеры душевной чистоты и активного человеческого благородства, чуткости и совестливости. Впрочем, если уж и выделять в его характере черту, преобладающую над другими, то это, говоря словами В. Астафьева, прежде всего "российская жалость, та ни с чем не сравнимая жалость, которая много вредила русским людям, но и помогала сохранять душу, оставаться людьми".
Нелегко, конечно, с таким характером быть секретарем укомола. Классовая борьба в разгаре, а тут жалость. Вполне можно, по тем временам особенно, расценить ее и так, как это сделал его товарищ по комсомолу Сосняков: мол, недостаток принципиальности, проявление мягкотелости и политической близорукости.
Писатель, нисколько не даруя легкой жизни Ознобишину, подчеркивает принципиальную основу его позиции, каждого поступка (даже для отказа иметь постоянно при себе оружие - "Ленин говорит, в деревне надо действовать убеждением"). Показывает, насколько вдумчиво подходит Слава в каждом конкретном случае. Художественно обосновывая тем самым право героя на доброту, движимую глубоко осознанным чувством ответственности не только за дурное и хорошев в сегодняшней жизни, а и обязанности коммуниста заглядывать в завтра. Именно о таком понимании долга коммуниста выскажется в ходе чистки секретарь уездного комитета партии Шабунин: "Он не кулаков пожалел, а детей. Отцы их действительно ушли к белым, не пожалели детей, бросили их на произвол судьбы, а Ознобишин политическую дальновидность проявил, дети те не забудут, чем они Советской власти обязаны..."
Произведение Л.Овалова точно и зримо воссоздает время приобщения к революции поколения юных, тех, для кого начало строительства социализма совпало с выбором своего конкретного пути в новую жизнь. Не ошибусь, сказав, что книгу можно читать и как психологический роман, повествующий о превращении ребенка, подростка Славушки в юношу, взрослого человека. И как исторический роман о времени пробуждения и роста классового самосознания, возникновения и строительства комсомола, его ленинского этапа. И как социально-нравственный роман, в центре которого напряженнейший конфликт, не замкнутый в своем времени, позволяющий увидеть, что выработка высоких нравственных критериев, точных нравственных ориентиров проходит всегда в великих трудностях.
Двадцатые - годы становления, истоки наших грандиозных побед и немалых бед, период невиданного исторического темпа и коренных социальных преобразований, рождающих новые сложнейшие и серьезнейшие общественные проблемы, - позволяют писателю особенно рельефно проявить вынашиваемые революцией идеалы справедливости, доброты, счастья. В контрапункте этих трех понятий чувствует он боль и радость, слышит жизнетворный голос совести и торжество наступающей душевной накипи, видит слабость и величие человека, осознает связь между временами и событиями.
Как человеку, познавшему и сладость, и горечь жизни, Л.Овалову в свете октябрьских костров яснее видятся те, кто в любых ситуациях сохраняет себя, в ком проявляются богатства, нравственные и духовные, кем движут жажда познания, культура, интеллект, интерес к жизни и внимание к людям. Понятнее становятся и другие, которые, когда на них обрушивается бремя власти, необходимость принять решение, совершить поступок, теряют себя, проявляют невидимые до той поры черты барского хамства, мещанского эгоизма, бесчеловечности бюрократа и хапуги.
Жестокость жизни и тяжесть разочарования в людях - способен ли выстоять против них человек? Как быть справедливым? К самому себе. Ко всем людям. К жизни. Мечта и действительность - дополняют или противоречат они друг другу? Счастье - в чем оно? Роман будит прямые и жгучие раздумья о реальных вещах. Лев Овалов стремится выявить истоки поступательного процесса становления характера поколения идущего на смену тем, кто Советскую власть завоевал, выявить то соотношение света и тенен, какое потом определит день нынешний.
Трагический путь председателя волисполкома Быстрова; комсомольская карьера безапелляционного и пробивного Соснякова; основательность и партийная принципиальность, мудрость Шабунина; тревога за будущих своих детей, за уважение народа, которое она не хочет терять, присущая Даше Чевыревой; тяга к знаниям одаренного и целеустремленного Никиты Ушакова. Сливаясь воедино, их судьбы определяют последующую историю советского общества, ее темпы роста и развития, плодотворные результаты и негативные последствия.
И старшие: Быстров, Андриевский, Шабунин, Семин, Арсеньев, Хромушин, и юные: Ознобишин, Сосняков, Ушаков, Саплин, Шифрин, Даша Чевырева, Франя Вержбловская, - у каждого свой путь и несхожая судьба, свой социально емкий характер. Писателю удалось показать, как неодинаково думают, мечтают, верят, живут люди, сведенные революцией в какой-то период в один лагерь.
За горизонтом лет по-иному видится теперь поколение, к которому принадлежали Слава и его сверстники:
Саплин, тот, что "прямым путем шагал к власти", не шибко грамотный, по собственному признанию, но готовый быть "председателем" комитета молодежной организации: "Я бы пошел... В комитет. Только мне без оклада нельзя, на свое хозяйство мы с маткой не проживем. А на оклад пошел бы. Надоело в батраках". Гроза зажиточных мужиков, которому "хотелось побольше всего для себя самого - просторной избы, полного закрома и хорошей бабы, красивой, ладной, ядреной..." Впрочем, не просто хотелось, он был уверен: "Я счастливым стану года через четыре... Вступлю в партию, получу должность, женюсь...";
Сосняков, старательный и завистливый, ибо никогда хорошо не жил, а потому презирающий всех, кто хорошо живет. Упрямый, настырный, всех, кто занимался умственным трудом, подозревающий в буржуазности. Неприветливый, ему просто доставляло удовольствие принижать более удачливого;
комсомольские "активисты", обитавшие в самом Орле, упорно уклонявшиеся от записи добровольцами на Крымский фронт: "Неизвестно, куда еще пошлют пополнение, вероятнее всего, просто рядовыми бойцами, а они уже привыкли руководить. Вот если бы проводился набор в комиссары...";
уверенные в себе говоруны из губкомола, которым "не приходилось ни вступать в борьбу с кулаками, ни собирать продразверстку, ни засевать солдаткам пустые поля", умеющие зато снисходительно посматривать на мужичков и учить их уму-разуму.
Характерами, выведенными в романе, писатель напоминает, что живем мы в яростном мире, который требует трезвой оценки дел вчерашних ради проверки критериев дел сегодняшних. Напоминает, что сегодня мы должны стать требовательнее к себе, чем были вчера. Да и не способны всякого рода саплины, сосняковы, шифрины, даже если в какой-то ситуации и одержат верх, затмить Ознобишиных, Ушаковых, Андреевых, Чевыревых. Роман Л.Овалова убедительно это раскрывает.
Идущий через всю книгу спор о справедливости, о доброте, о счастье, углубляющий философский потенциал романа, в сущности, не что иное, как спор о чистоте революции. Собственно, спор этот был порождением революции, а в иные моменты и самой революцией - в сердцах и умах людей, ее свершавших. Сюжет философской мысли - куда более сложный, чем внешнесобытийный - в значительной мере определяет характер ответа на коренной вопрос в системе нравственных ценностей, вопрос: зачем, ради чего живет человек?
Можно сказать, пример добрых дел - лучшее, что Ознобишин и его товарищи Чевырева и Ушаков даровали тем, кто жил вместе с ними; память добрых дел - лучшее, что они оставили тем, кому довелось жить после них. Принципиальная доброта их деяний пробуждала в людях веру в завтрашний день, обязывала каждого человека к активным поискам собственной нравственной позиции, учила воспринимать как непреложные истины, что революция не есть "нечто вроде коммерческой операции: сразу извлекай выгоду..." и что "Советское государство без справедливости жить не может, без правды нам хлеб не в хлеб".
Нелегкую ношу взваливает на себя Л.Овалов, когда берется подвергнуть Славу Ознобишина серьезнейшим испытаниям на человечность, берется показать, как конкретно на почве своих убеждений строит он отношения с людьми. Ведь, казалось бы, перед глазами были у него несколько ярких жизненных примеров: Семин, который "вообще никого не жалеет, Семин выполняет свой служебный долг"; Хромушин, равнодушно-безжалостно готовый расстрелять безвинного, с улыбкой, "по-доброму" объяснявший Славе: "Ты еще очень ребенок. Совершенно не понимаешь, что такое революционная целесообразность. Может быть, и не притворяется. А если притворяется? Поэтому целесообразно уничтожить"; Каплуновский, у которого всегда "все было предусмотрено": когда, например, "делегатам появляться, у кого регистрироваться, где обедать и ночевать, не предусмотрено было только, что поезда редко ходили по расписанию и люди были мало расположены ждать...".
Но нет, не способны они заглушить в Славе голос его совести, исказить осознание им сути революционного гуманизма и ценности человеческой личности, ее взаимоотношений с действительностью и с историей. Славины преданность идее и характер борца тесно обусловлены его пониманием того, что бессмысленно и даже вредно для дела революции пытаться решать нравственные, социальные проблемы вне или помимо проблем самого человека.
Образным "ключом", определившим основную интонацию романа, служат три эпизода: поездки Славы на свадьбу Даши Чевыревой, похорон успенского учителя Ивана Фомича и разбора анонимного письма, в котором повторялись "доколе", "до каких пор" и "сколько можно", обращенные в адрес Ушакова. Три "экстремальные" ситуации, раскрывающие авторское понимание нормальных человеческих связей, основанных на нравственной чуткости. Без нее, оказывается, человек погибает, гибнет собственно человеческое в человеке, задыхается сама революция.
Революция - явление сложное. Обратившись к одному из ее периодов, Лев Овалов, пожалуй, явил нам свой дар видеть жизнь в движении, без упрощений и искренне любить ее таковую. В материале прошлого он подметил немало живых, насущных проблем, имеющих непосредственное отношение к нашему сегодня.
"Овалов подошел к революции изнутри, интимно. Он начал с "семейных" записок", - писали о нем еще во времена "Болтовни". Бегут годы, бегут десятилетия - почти не осталось среди нас людей, для кого революция была реальным их делом. "Двадцатые годы" - одно из последних, а может быть, и последнее в художественной литературе свидетельство участника тех событий. Теперь нас ждут уже исторические романы, по документам воссоздающие эпоху революции. Овалов в ней жил.
...А на письменном столе писателя новый роман.
Ал. Разумихин. Последнее свидетельство